Сегодня эклектичная северная красавица Моcква наконец-то заполучит его в свои объятия, улыбаюсь и пожимаю плечами, мурлычу и слушаю комплименты объектов моего восхищения производному моей фото-страсти.
Возвращайся, должен же кто-то служить святому делу того, чтобы я чувствовала себя бездарностью.

Фотографы Изумрудного города N - это все-таки редкая, неизлечимая, неистебимая зараза.
Увидевший однажды, вряд ли забудет. Дыхание перехватывает, и вот уже их Прекрасное в Вашей крови. И медицинской процедурой переливания этой жидкости Вас не спасти, одна надежда - потерять память.

Это для меня, как наркотик. Это много, много хуже.
Меня начинает скручивать в бараний рог и заплетать в тугие косы, когда в моей ленте нет этих снимков. Когда не вижу долго. Когда не читаю. Не пишу. В лучшем случае этот странный абстиненитный синдром настигает меня день на третий. А когда это длится почти неделю, начинаешь от безысходности писать, стараясь обилием слов заглушить эту странную тихую, но настойчивую тоску. Это много хуже наркотиков. Этим невозможно пресытиться. Это...
От наркотив, говорят, лечат. Гворят, даже излечивают. Говорят, не все вызывают привыкание. Говорят...
Случаев излечения от его Прекрасного науке до сих пор не известно.

Смотришь на ваше (нет, вовсе не обязательно именно на Ваше, но и на Ваше тоже, я бы сказала, временами, преимущественно на Ваше) Прекрасно, и больно невыносимо.
Потому что красиво нестерпимо. И больно почти также.
И потому что никогда-никогда...

Верный способ убить свое (прекрасное) настроение на корню - это зайти от нечего делать в Этот журнал. Каким таким неповторимым темным, терпким, вязким, сладким медом мне там намазано, чтобы каждый раз выворачивать себя наизнанку так? Так, чтобы хотелось кричать, тихо-тихо, но все-таки ощутимо, где-то на ультразвуке, чтобы сводило в спазме лицевые мышцы, обращая их в каменную маску во славу моей слабости, еле слышно поскуливать? Как недобитая собака. На последнем издыхании. Сквозь слезы. Как я могла только подумать, что у меня когда-нибудь хотя бы близко, хотя бы рядом, хоть отчасти получится что-то подобное? Что я смогу сделать из своей жизни столь же увлекательную изумительную легкую (не в плане осуществления или правил, а внутренней легкостью) игру? Как бы я ни пыталась, как бы ни врала себе, как бы ни убеждала.
Куда нам, нелетучим, до неба?

Снова писем нет. Ну не летает сюда голубиная почта. А прочая нам, да, без надобности. Не каждый храбрец на эту башню влезет. Да и косу - против всяких правил год от года короче - превратившуюся в короткую мальчишескую стрижку, дураков спускать в окно нет. Сама с год назад обрезала, дабы искушений не было. Ишь чего, из золотистых своих прядей абы кому лестницы вить.
И прибоем давно посланий прекрасных путешественников в зеленых мутных бутылках с отставшими этикетками не приносит. А бывало, помнишь?, штук по десять за год. Сколько их в старом бабушкином сундуке? Не зря эта древняя, как сметрный грех, ведьма сиреной на берегу заливалась. Не стало ее, и некому писать: корабли спокойно шествуют мимо. Наладили навигацию.
Что твой дракон? Уже который год мирно сопит носом домашним любимцем на коврике у порога. Измельчали зверюги, извелись почти.
Писем нет, перевелись, лесная чаровница, травы волшебные да приворотные зелья. Молодцы на постой все реже просятся: в сотне километров южнее проложили скоростную трассу и железную дорогу, да в районном центре, говорят, построили аэропорт. И долгими зимними ночами ты где-то под кожей чувствуешь: вот, пошел прямой до столицы. Не ма дураков нынче пешком ходить. И точно уж не по нашим лесам. Пусто нам. Нет писем.
Милая Алиса, где твой кролик? Знакомься, пудинг. Ширпотреб очередной Шоколадницы. Что осталось от твоей Страны Чудес? Москва вымерла, притомилась до очередного осеннего обострения, разлетелась мелкими осколками по отпускам. Немногое оставшееся тревожно отсчитывает по секундным-минутным стрелкам то тягучее нескончаемое, длящееся, что до week-end'а. Вросли в офисные свои кресла в тихой послеобеденной истоме. И кричи в пустоту-не кричи. Что толку хлопать пустыми окнами почты, пропуская сквозняки под кожу, создавая иллюзию наполнения времени хоть чем-то. Чем?
Что толку? Писем нет. 

 Ох уж мне эти погоды, ручейками сырости пробирающиеся под одежду, под кожу, сворачивающиеся под ложечкой, тянущие силы, когда тихонько подходит сзади и нежно обнимает за плечи Страх Тишины, прижимается всем телом, гладит по волосам, обволакивает. И тогда кричи-не кричи, не пытайся вырваться, прижмет к себе крепко, чтобы ни миллиметра между, ни шанса выскользнуть, пропитает все поры кожи, заставит вдохнуть этот запах пустых помещений, сырости и отчуждения, захлебнуться в нем, утонуть.
Не заглядывай бездомной дворнягой в глаза прохожих, не ищи спасения в чужих руках, не жмись к чьим-то ногам и не пытайся уткнуться носом. Оттолкнут, прогонят - велика беда. Не заметят - и Страх Тишины прижмет к себе крепче, накинет на озябшие плечи пальто и, придерживая за локоть, поведет своими тропами. ... и ты в вакууме, кричи-не кричи. 

 Saturday, July 19th, 2008

 Tuesday, June 24th, 2008

Вроде бы все случилось. Случилось в нашу пользу при том, что никакого шкурного интереса нет и не было. Есть облегчение, но не то, которого - девятым валом - так ждали, а некая калька, скорее для проформы, через которую просвечивает... Ох, нет. Но выть на луну нестерпимо хочется по-прежнему.
Поэтому выкладываю это, хоть и написанное этой ночью, но уже в некотором смысле утратившее актуальность.
Оно и к лучшему, я никогда не стремилась писать некрологи.
Итак...

Писем нет

Как стремительно меняется наш мир: не так давно еще юная Ассоль сидела на берегу моря, откидывая сбивающуюся на на глаза прядь, чуть щурясь, тревожно вглядывалась в полоску горизонта, где море сливалось с небом. Солнце, бликуя от бескрайней поверхности воды, слепило глаза, волны прибоя лизали узкие ступни, мелкие, поднимаемые ветром песчинки запутывались в волосах, а он все не плыл и не плыл...

Сколько лет прошло, и девицы, заплетая тяжелые густые волосы в тугие косы, путаясь в юбках, выбегали на крыльцо и напряженно всматривались в лицо почтальона, тот виновато пожимал плечами и отводил глаза: опять писем нет.

Писем нет. Офисная дева, близоруко щурясь и поправляя на носу наманикюренным пальчиком изящные очки без оправы - последнее веяние моды, - резким движением головы откидывает с лица ассиметричную челку короткой, почти мальчишеской стрижки и в который раз за последние полчаса уже без особой надежды кликает мышкой "Проверить почту", уголком глаза заглядывает в предательски молчащий телефон. Встает, прикуривает тонкую ментоловую сигарету и идет пить кофе: который день пи_сем_нет.

 Monday, June 23rd, 2008

 Saturday, June 21st, 2008

Устала.
Устала ждать и устала надеяться.
Устала сходить с ума и верить.
Я не хочу, чтобы вместо его теплого изумительного света где-то под крышей мира зажглась сверхновая.
Но меня, наверное, никто не спрашивает.
А жаль, так чертовски жаль.

 Friday, June 20th, 2008